Неточные совпадения
На ветви сосны преклоненной,
Бывало, ранний ветерок
Над этой урною смиренной
Качал таинственный венок.
Бывало, в поздние досуги
Сюда
ходили две подруги,
И на могиле при луне,
Обнявшись, плакали оне.
Но ныне… памятник унылый
Забыт.
К нему привычный след
Заглох. Венка на ветви нет;
Один под ним, седой и хилый,
Пастух по-прежнему поет
И обувь
бедную плетет.
Маленькая горенка с маленькими окнами, не отворявшимися ни в зиму, ни в лето, отец, больной человек, в длинном сюртуке на мерлушках и в вязаных хлопанцах, надетых на босую ногу, беспрестанно вздыхавший,
ходя по комнате, и плевавший в стоявшую в углу песочницу, вечное сиденье на лавке, с пером в руках, чернилами на пальцах и даже на губах, вечная пропись перед глазами: «не лги, послушествуй старшим и носи добродетель в сердце»; вечный шарк и шлепанье по комнате хлопанцев, знакомый, но всегда суровый голос: «опять задурил!», отзывавшийся в то время, когда ребенок, наскуча однообразием труда, приделывал
к букве какую-нибудь кавыку или хвост; и вечно знакомое, всегда неприятное чувство, когда вслед за сими словами краюшка уха его скручивалась очень больно ногтями длинных протянувшихся сзади пальцев: вот
бедная картина первоначального его детства, о котором едва сохранил он бледную память.
Среди кладбища каменная церковь, с зеленым куполом, в которую он раза два в год
ходил с отцом и с матерью
к обедне, когда служились панихиды по его бабушке, умершей уже давно и которую он никогда не видал.
День
прошел благополучно, но в ночь Маша занемогла. Послали в город за лекарем. Он приехал
к вечеру и нашел больную в бреду. Открылась сильная горячка, и
бедная больная две недели находилась у края гроба.
Не
прошло и получаса, как сердце его начало ныть, ныть, и беспокойство овладело им до такой степени, что он не утерпел и пошел сам
к обедне.
— Что ты, батюшка? не с ума ли спятил, али хмель вчерашний еще у тя не
прошел? Какие были вчера похороны? Ты целый день пировал у немца — воротился пьян, завалился в постелю, да и спал до сего часа, как уж
к обедне отблаговестили.
Прочитав это письмо, я чуть с ума не
сошел. Я пустился в город, без милосердия пришпоривая
бедного моего коня. Дорогою придумывал я и то и другое для избавления
бедной девушки и ничего не мог выдумать. Прискакав в город, я отправился прямо
к генералу и опрометью
к нему вбежал.
Алеша и сказал себе: «Не могу я отдать вместо „всего“ два рубля, а вместо „иди за мной“
ходить лишь
к обедне».
Они
прошли по лавкам. Вера делала покупки для себя и для Марфеньки, так же развязно и словоохотливо разговаривая с купцами и с встречными знакомыми. С некоторыми даже останавливалась на улице и входила в мелочные, будничные подробности, зашла
к какой-то своей крестнице, дочери
бедной мещанки, которой отдала купленного на платье ей и малютке ситцу и одеяло. Потом охотно приняла предложение Райского навестить Козлова.
Любила, чтоб
к ней губернатор изредка заехал с визитом, чтобы приезжее из Петербурга важное или замечательное лицо непременно побывало у ней и вице-губернаторша подошла, а не она
к ней, после
обедни в церкви поздороваться, чтоб, когда едет по городу, ни один встречный не проехал и не
прошел, не поклонясь ей, чтобы купцы засуетились и бросили прочих покупателей, когда она явится в лавку, чтоб никогда никто не сказал о ней дурного слова, чтобы дома все ее слушались, до того чтоб кучера никогда не курили трубки ночью, особенно на сеновале, и чтоб Тараска не напивался пьян, даже когда они могли бы делать это так, чтоб она не узнала.
— Прижмите руку
к моей голове, — говорила она кротко, — видите, какой жар… Не сердитесь на меня, будьте снисходительны
к бедной сестре! Это все
пройдет… Доктор говорит, что у женщин часто бывают припадки… Мне самой гадко и стыдно, что я так слаба…
В университете Райский делит время, по утрам, между лекциями и Кремлевским садом, в воскресенье
ходит в Никитский монастырь
к обедне, заглядывает на развод и посещает кондитеров Пеэра и Педотти. По вечерам сидит в «своем кружке», то есть избранных товарищей, горячих голов, великодушных сердец.
Человек, объятый сильной страстью, — страшный эгоист; я в отсутствии Кетчера видел одну задержку… когда же пробило девять часов, раздался благовест
к поздней
обедне и
прошло еще четверть часа, мною овладело лихорадочное беспокойство и малодушное отчаяние…
Бедный с ума
сходил, чтобы достать камелий
к вечеру на бал для Анфисы Алексеевны.
Долго Галактион
ходил по опустевшему гнезду, переживая щемящую тоску. Особенно жутко ему сделалось, когда он вошел в детскую. Вот и забытые игрушки, и пустые кроватки, и детские костюмчики на стене… Чем
бедные детки виноваты? Галактион присел
к столу с игрушками и заплакал. Ему сделалось страшно жаль детей. У других-то все по-другому, а вот эти будут сиротами расти при отце с матерью… Нет, хуже! Ах, несчастные детки, несчастные!
Не спасибо игумну мому,
Не спасение бессовестному:
Молодехонька во старцы постриг,
Камилавочку на голову надел…
Не мое дело
к обедне ходить,
Не мое дело молебны служить, —
Мое дело поскакать да поплясать,
Мое дело красных девок целовать!
Уж и четки-то под лавочку,
Камилавочку на стол положу…
К обедне только Дуня не
ходила.
Ах, зачем меня мать пригожу́ родила,
Больно счáстливу, талантливую,
Говорливую, забавливую,
Что нельзя мне и
к обедне ходить,
Мне нельзя Богу молитися,
Добрым людям поклонитися?
— Господи Исусе! — причитала она. — И хлеб-от вздорожал, а
к мясному и приступу нет; на что уж дрова, и те в нынешнее время стали в сапожках
ходить. Бьемся, колотимся, а все ни сыты, ни голодны. Хуже самой смерти такая жизнь, просто сказать, мука одна, а богачи живут да живут в полное свое удовольствие. Не гребтится им, что будут завтра есть; ни работы, ни заботы у них нет, а
бедномy человеку от недостатков хоть петлю на шею надевай. За что ж это, Господи!
И стали ее ублажать. Варвара Петровна первая подошла
к ней и поцеловала. Смутилась, оторопела
бедная девушка. Еще немного дней
прошло с той поры, как, угнетенная непосильной работой в доме названого дяди, она с утра до ночи терпела попреки да побои ото всех домашних, а тут сама барыня, такая важная, такая знатная, целует и милует ее. А за Варварой Петровной и другие — Варенька, Марья Ивановна, Катенька ее целовали.
Первый силач, первый красавец изо всех деревень якимовских, давно уж Гриша Моргун в чужой приход стал
к обедням ходить, давно на поле Ореховом, на косовице Рязановой, чуть не под самыми окнами Семена Парамоныча, удалой молодец звонко песни поет, голосистым соловьем заливается…
Утро в нашем семействе начинал отец. Он ежедневно
ходил к ранней
обедне, которую предпочитал поздней, а по праздникам
ходил и
к заутрене. Еще накануне с вечера он выпрашивал у матушки два медных пятака на свечку и на просвиру, причем матушка нередко говаривала...
— Что им делается! пьют да едят, едят да пьют! Ко всенощной да
к обедне сходить — вот и вся обуза! — присовокупила, с своей стороны, матушка.
На другой день, с осьми часов, мы отправились
к обедне в ближайшую городскую церковь и, разумеется, приехали
к «часам». По возвращении домой началось именинное торжество, на котором присутствовали именитейшие лица города. Погода была отличная, и именинный обед состоялся в саду. Все
сошло, как по маслу; пили и ели вдоволь, а теленок, о котором меня заранее предупреждала тетенька, оказался в полном смысле слова изумительным.
— Поблизости от этой церкви живу, так, признаться сказать, по праздникам
к обедне туда
хожу.
— Как же! дам я ему у тетки родной в мундире
ходить! — подхватила тетенька, — ужо по саду бегать будете, в земле вываляетесь — на что мундирчик похож будет! Вот я тебе кацавейку старую дам, и
ходи в ней на здоровье! а в праздник
к обедне, коли захочешь, во всем парате в церковь поедешь!
И вся программа ее жизни состояла в репетициях, спектаклях, приеме гостей, работе над ролями, изредка прогулке. По субботам и воскресеньям — Владимирская церковь, куда она
ходила ко всенощной и
к обедне.
— Слава богу… А я из
обедни…
Ходил с знакомым ключарем повидаться. Звал он меня
к себе чай пить, да я не пошел. Не люблю по гостям
ходить спозаранку. Бог с ними!
Мать, в свою очередь, пересказывала моему отцу речи Александры Ивановны, состоявшие в том, что Прасковью Ивановну за богатство все уважают, что даже всякий новый губернатор приезжает с ней знакомиться; что сама Прасковья Ивановна никого не уважает и не любит; что она своими гостями или забавляется, или ругает их в глаза; что она для своего покоя и удовольствия не входит ни в какие хозяйственные дела, ни в свои, ни в крестьянские, а все предоставила своему поверенному Михайлушке, который от крестьян пользуется и наживает большие деньги, а дворню и лакейство до того избаловал, что вот как они и с нами, будущими наследниками, поступили; что Прасковья Ивановна большая странница, терпеть не может попов и монахов, и нищим никому копеечки не подаст; молится богу по капризу, когда ей захочется, — а не захочется, то и середи
обедни из церкви уйдет; что священника и причет содержит она очень богато, а никого из них
к себе в дом не пускает, кроме попа с крестом, и то в самые большие праздники; что первое ее удовольствие летом — сад, за которым она
ходит, как садовник, а зимою любит она петь песни, слушать, как их поют, читать книжки или играть в карты; что Прасковья Ивановна ее, сироту, не любит, никогда не ласкает и денег не дает ни копейки, хотя позволяет выписывать из города или покупать у разносчиков все, что Александре Ивановне вздумается; что сколько ни просили ее посторонние почтенные люди, чтоб она своей внучке-сиротке что-нибудь при жизни назначила, для того чтоб она могла жениха найти, Прасковья Ивановна и слышать не хотела и отвечала, что Багровы родную племянницу не бросят без куска хлеба и что лучше век оставаться в девках, чем навязать себе на шею мужа, который из денег женился бы на ней, на рябой кукушке, да после и вымещал бы ей за то.
Старуха матроска, стоявшая на крыльце, как женщина, не могла не присоединиться тоже
к этой чувствительной сцене, начала утирать глаза грязным рукавом и приговаривать что-то о том, что уж на что господа, и те какие муки принимают, а что она,
бедный человек, вдовой осталась, и рассказала в сотый раз пьяному Никите о своем горе: как ее мужа убили еще в первую бандировку и как ее домишко на слободке весь разбили (тот, в котором она жила, принадлежал не ей) и т. д. и т.д. — По уходе барина, Никита закурил трубку, попросил хозяйскую девочку
сходить за водкой и весьма скоро перестал плакать, а, напротив, побранился с старухой за какую-то ведерку, которую она ему будто бы раздавила.
Паратов. Это делает тебе честь, Робинзон. Но ты не по времени горд. Применяйся
к обстоятельствам,
бедный друг мой! Время просвещенных покровителей, время меценатов
прошло; теперь торжество буржуазии, теперь искусство на вес золота ценится, в полном смысле наступает золотой век. Но, уж не взыщи, подчас и ваксой напоят, и в бочке с горы, для собственного удовольствия, прокатят — на какого Медичиса нападешь. Не отлучайся, ты мне нужен будешь!
Все уездные любители церковного пения обыкновенно сходились в собор
к ранней
обедне, ибо Никон Родионович всегда приходили помолиться за ранней, и тут пели певчие. Поздней
обедни Никон Родионович не любили и ядовито замечали, что
к поздней
обедне только
ходят приказничихи хвастаться, у кого новые башмаки есть.
Будешь ли ты посещать храм божий? будешь ли
ходить по воскресеньям
к обедне?
— Я выеду вслед за княгиней с тем поездом, который приходит в Т. утром,
сойду на предпоследней станции и проеду на лошадях в пригородный монастырь. Ты велишь разбудить себя у Фальк пораньше и поедешь туда
к обедне. Я буду тебя ждать в маленькой рощице на берегу озера. Там ты отдашь мне бумагу и ключ. Пузырек же оставишь на столе у постели княгини. Поняла?
В последнее время я не брал у вас денег; не делайте опыта мне их пересылать, а отдайте половину человеку, который
ходил за мною, а половину — прочим слугам, которым прошу дружески от меня поклониться: я подчас доставлял много хлопот этим
бедным людям. Оставшиеся книги примет от меня в подарок Вольдемар.
К нему я пишу особо.
— Нет, барин… Что ж это?.. Нет, нет! — повторила Аксинья. — Только, барин, одно смею вам сказать, — вы не рассердитесь на меня, голубчик, — я
к Арине
ходить боюсь теперь… она тоже женщина лукавая… Пожалуй, еще, как мы будем там, всякого народу напускает… Куда я тогда денусь с моей
бедной головушкой?..
— Приготовим! — сказала докторша и, несколько величественной походкой выйдя из спальни мужа,
прошла к себе тоже в спальню, где, впрочем, она стала еще вязать шерстяные носки. Доктор же улегся снова в постель; но, тревожимый разными соображениями по предстоящему для него делу, не заснул и проворочался до ранних
обеден, пока за ним не заехал исправник, с которым он и отправился на место происшествия.
Муза Николаевна вскоре же уехала
к мужу, а Сусанна Николаевна отправилась сначала
к обедне, возвратясь оттуда,
прошла к себе наверх...
Он возвратился из церкви под влиянием сильнейшего религиозного настроения, и когда потом, часу в двенадцатом, заблаговестили
к преждеосвященной
обедне, он первый отправился
к службе; и его даже удивляло, каким образом такие религиозные люди, как Семен Яковлевич и Евлампия Матвеевна, молились без всякого увлечения:
сходят в церковь, покланяются там в пояс и в землю, возвратятся домой только несколько усталые, как бы после какого-то чисто физического труда.
Колокольный звон
к ранней
обедне не разбудил Лаврецкого — он не смыкал глаз всю ночь, — но напомнил ему другое воскресенье, когда он, по желанию Лизы,
ходил в церковь.
— Ни в театр, ни на гулянье, ни на редкости здешние посмотреть! Сидим день-деньской дома да в окошки смотрим! — вступилась Зоя Филипьевна, — только вот
к обедне два раза
сходили, так как будто… Вот тебе и Париж!
И как все оно чудно от бога устроено, на благость и пользу, можно сказать, человеку. Как бы, кажется, в таких лесах
ходить не заблудиться! Так нет, везде тебе дорога указана, только понимать ее умей. Вот хошь бы корка на дереве:
к ночи она крепче и толще,
к полдню [74] тоньше и мягче; сучья тоже
к ночи короче,
беднее,
к полудню длиннее и пушистей. Везде, стало быть, указ для тебя есть.
До шестого класса гимназии я искренно и полно верил в православного бога. Одно время, с полгода, — помнится, было это в четвертом классе, — я переживал период аскетизма: постился с умилением,
ходил на все церковные службы, перед гимназией заходил
к Петру и Павлу
к ранней
обедне, молился перед сном горячо и подолгу.
Посредник обиделся (перед ним действительно как будто фига вдруг выросла) и уехал, а Конон Лукич остался дома и продолжал «колотиться» по-старому. Зайдет в лес — бабу поймает, лукошко с грибами отнимет; заглянет в поле — скотину выгонит и штраф возьмет. С утра до вечера все в маете да в маете. Только в праздник
к обедне сходит, и как ударят
к «Достойно», непременно падет на колени, вынет платок и от избытка чувств сморкнется.
— Ужасен! — продолжал князь. — Он начинает эту
бедную женщину всюду преследовать, так что муж не велел, наконец, пускать его
к себе в дом; он затевает еще больший скандал: вызывает его на дуэль; тот, разумеется, отказывается; он
ходит по городу с кинжалом и хочет его убить, так что муж этот принужден был жаловаться губернатору — и нашего несчастного любовника, без копейки денег, в одном пальто, в тридцать градусов мороза, высылают с жандармом из города…
Ни
к кому не
ходи; будь одна,
бедная, и работай, а нет работы, так милостыню проси, а
к ним не
ходи».
Мамаша остановилась, схватила меня и сказала мне тогда: «Нелли, будь
бедная, будь всю жизнь
бедная, не
ходи к ним, кто бы тебя ни позвал, кто бы ни пришел.
— И, наконец, еще просьба: я знаю, мой милый, тебе у нас, может быть, и скучно, но
ходи к нам почаще, если только можешь. Моя
бедная Анна Андреевна так тебя любит и… и… так без тебя скучает… понимаешь, Ваня?
Но я обязан был
ходить в церковь: по субботам — ко всенощной, по праздникам —
к поздней
обедне.
— Будешь и
к ранней
обедне ходить, когда момент наступит, — осадил меня Глумов, — но не об том речь, а вот я насчет горячего распоряжусь. Тебе чего: кофею или чаю?